Цены не растут, а «меняются». Как чиновники придумывают экономике новый язык

Новая экономическая реальность в России создала новый экономический язык, призванный не столько описывать реальность, сколько изменять ее. Попытки смягчить экономическую риторику — вовсе не российское изобретение, но в России, где свободная пресса не выведет чиновников на чистую воду, новояз оказался успешнее, чем где-либо.

Изменились, но не упали

В еженедельном мониторинге цен Минэкономразвития в последние месяцы появилась интересная закономерность. Когда цены падают, министерство пишет об этом прямо и с указанием направления движения цен: бытовые электротовары «подешевели», удешевление телерадиотоваров «ускорилось», легковые автомобили «снизились в цене». Но когда цены растут, язык меняется. Продовольствие «изменилось на 0,23%», бензин «изменился на 0,9%», дизельное топливо — «на 1,3%». Не подорожало, не выросло — изменилось. Получается язык, в котором цены могут снижаться или «меняться», но расти не могут в принципе.

Это изменение языка — не частная инициатива отдельных чиновников: Кремль и финансовый блок правительства систематически меняют язык описания экономических проблем так, чтобы они перестали звучать как что-то плохое и негативное. Четыре года войны против Украины, неопределенности, санкций и следующих из этого роста цен раздражают население. Владимиру Путину тоже не нравятся плохие экономические новости — вот и приходится заниматься словесной эквилибристикой.

Министр экономического развития Максим Решетников говорит о торможении экономики подчеркнуто спокойно. Замедление у него — «нормальный циклический процесс», а экономика — «остывающая после перегрева» 2023–2024 годов. 

Общая рамка, которую настойчиво продвигают в Кремле и финансовом блоке, такая: проблемы циклические и временные. Это пауза после перегрева, а не разворот. Нефть отыграет, ключевая ставка снизится, экономика вернется на траекторию роста. Ничего структурного, ничего необратимого — организм просто остывает после лихорадки.

Пока экономический новояз правительства не проходит проверку фактами и цифрами — публичной риторике правительства противоречит его собственный прогноз (мы подробно писали об этом здесь). Если спад действительно временный и циклический — «пауза после перегрева», как уверяет власть, — он не должен тянуться второй год и не должен сопровождаться одновременным пересмотром инвестиций, зарплат и инфляции в худшую сторону.

Но правительство этого противоречия подчеркнуто не замечает. Именно представляя президенту обновленный прогноз в мае 2026 года, Решетников назвал происходящее фазой структурной донастройки и перестройки: за периодом быстрого роста, мол, закономерно следует фаза стабилизации. Терапевтический тон выбран не случайно. За месяц до этого Путин публично выразил недовольство темпами роста экономики. Тогда Решетников признавал, что резервы для поддержки экономики «во многом исчерпаны». Но в мае в публичной части встречи с президентом уже предпочел говорить не о торможении, а об успехах — он выбрал для этого специфическую цифру, рассказав, что Россия догоняет США по размеру экономики по ППС: с 43% американского ВВП в 2017 году до примерно 56% в 2025-м.

Примечательно, что публичный спор ведется о словах, а не о том, как экономика оказалась в стагнации. В начале июля на Финансовом конгрессе Банка России глава ЦБ Эльвира Набиуллина отвергла саму постановку вопроса о «переохлаждении» экономики: по ее словам, этот термин используют слишком вольно. Из перегрева экономика вышла, признала она, но оснований говорить о переохлаждении нет. Оппонировал ей Герман Греф, доказывавший, что высокая ставка душит экономику и ее пора снижать (ЦБ к тому моменту уже снизил ставку до 14,25%, но меньше, чем ожидал рынок). Бизнес на недавнем ПМЭФ высказывался резче: там жаловались, что экономику «переохладили», и предлагали вписать в учебники, рядом с «шоком Волкера», период резкого ужесточения денежно-кредитной политики Федеральной резервной системы США в 1979–1982-м, еще и «капкан Заботкина». «Перегрев», «охлаждение», «переохлаждение» — дискуссия свелась к тому, какой из температурных ярлыков допустим.

И тот же прием — в обращении с неудобными цифрами. В июне на Петербургском форуме Решетников поставил под сомнение данные подведомственного Росстата — о падении инвестиций в первом квартале на 14%, призвав «дополнительно проанализировать» эту статистику. Когда число противоречит рассказу, чиновники под сомнение ставят число, а не рассказ, подгоняют реальность под язык, а не язык под реальность — это и есть новояз в действии.

Новый вокабуляр

Если собрать формулировки финансово-экономического блока за последние полтора года, видно, что они не случайны: почти каждая делает с реальностью одну и ту же работу, просто разными способами.

Основные приемы следующие:

• Выдать спад за оздоровление. Сюда идет вся температурная метафорика. Спад — «плановое охлаждение», управляемое и даже полезное, вроде жаропонижающего. Термин ввела Набиуллина осенью 2025-го, а министр финансов Антон Силуанов в Госдуме назвал его «трудной, но необходимой задачей». Логика лечения работает так: если экономика была «перегрета», то спад — не болезнь, а выздоровление. Поэтому слово «переохлаждение», которое подхватил бизнес, глава ЦБ отвергает.
• Выдать отсутствие динамики за развитие. Там, где оздоровление не проходит — стагнация тянется слишком долго, — в ход идет язык прогресса. «Структурная донастройка», «структурная перестройка», «структурная трансформация», «фаза стабилизации»: все эти эвфемизмы, которые так любит министр экономики Решетников, сообщают, что экономика не стоит, а перестраивается — делает что-то сложное и полезное. Так стагнация превращается чуть ли не в закон природы, обязательную ступень цикла.
• Превратить вынужденное в добровольное. После того как по итогам 2025 года объем инвестиций в России провалился на 2,3%, Владимир Путин заявил, что «инвестиционной паузы» в России нет — есть «инвестиционная сдержанность». И это понятно. «Инвестиционная пауза» звучит как сбой — процесс прервался. А «инвестиционная сдержанность» звучит как решение — кто-то сознательно сдержался, обращает внимание антрополог Александра Архипова. Во втором случае появляется субъект, который держит ситуацию под контролем. Слабость и принуждение переописываются как сила и выбор.
• Спрятать факт внутри отрицания. «Отрицательный рост» — оксюморон, в котором падение выдается за разновидность роста; в чиновничий обиход он вошел еще в середине 2010-х. Рядом — приемы, удерживающие факт в подвешенном состоянии: «техническая рецессия» (ненастоящая, как искусственная кома), «риск рецессии» и «на грани рецессии» — когда спад уже идет, но признать его готовы лишь как гипотетическую угрозу.
• Российский экономический новояз — не отдельное явление, а один диалект общего языка войны, который Архипова называет «некроязом». Тем же способом устроены «хлопок» вместо взрыва, «задымление» вместо пожара, «подтопление» вместо наводнения, «частичные ограничения» вместо блокировки. Разница только в предметной области. Механизм один: у неприятного события отбирают его настоящее имя и выдают новое, помягче.

Откуда оно берется?

Новояз редко изобретают за одним столом. Порой слово рождается наверху, в публичном выступлении, и нередко его подбирает лично Владимир Путин — как в случае с «инвестиционной сдержанностью». Путин здесь, по выражению Александры Архиповой, выступает отцом жанра — он любит играть в оттенки слов, и по полной цитате видно, как он их перебирает вслух. «Пауза» — плохое слово: оно показывает разрыв, остановку процесса. «Сдержанность» — лучше, потому что вводит агента: кто-то кого-то сдержал. Не у нас простой, а мы сдержались.

То же самое делают министры и глава ЦБ: «плановое охлаждение», «структурная донастройка» — не обмолвки, а заготовки под конкретное выступление, отобранные так же придирчиво, как Путин отбирал «сдержанность».

Второй источник — директивный, и он объясняет, почему найденное наверху слово мгновенно расходится по всем СМИ одинаково. Когда сигнал считывается не сам собой, из администрации президента в редакции приходят «методички» — прямые указания, как следует освещать событие и какими словами при этом пользоваться. Главные редакторы хорошо понимают сигнал; если не понимают, приходит методичка.

Так, в прошлом году кремлевские менеджеры предлагали называть очередное повышение налогов «завершением льготного периода». Один из аргументов в пользу повышения налогов в методичке сформулирован так: «Когда бизнесу приходилось непросто, государство помогло. Но так не могло быть вечно».

У всей этой работы есть цель, и часто эта цель — не смягчить новость, а лишить ее смысла: сделать так, чтобы у сказанного не осталось четкого содержания, за которое можно зацепиться. «Инвестиционная сдержанность» не переводится обратно в «инвестиции упали»: она растворяет сам факт.

Приукрашивать плохие экономические новости — не российское изобретение. Еще в 1946 году Джордж Оруэлл в эссе «Политика и английский язык» писал, что политическая речь нужна для того, чтобы ложь звучала правдиво, а неприглядное — прилично. С тех пор мало что поменялось. «Negative growth», «отрицательный рост» по-английски вошло в оборот в кризис 2008 года — чтобы не произносить слово «спад». Сокращение бюджетных расходов называют «фискальной консолидацией», урезание социальных программ — «повышением эффективности». Немецкое правительство занимает деньги в обход конституционного ограничения и называет это не долгом, а «специальным имуществом» (Sondervermögen).

Летом 2022 года экономика США два квартала подряд показала спад — формальный признак рецессии. Администрация президента Джозефа Байдена, чтобы не произносить слово «рецессия» перед промежуточными выборами, объясняла, что два квартала спада — еще не официальное определение, что настоящую рецессию объявляет специальный комитет по совокупности признаков. Формально это было верно. Но по сути — та же попытка не называть вещь своим именем.

Реакция была мгновенной — администрацию обвинили в том, что она «переопределяет рецессию» под выборы. Независимые фактчекеры разобрали заявление по косточкам. Спор об одном слове стал политическим скандалом и стоил администрации репутационных очков. В Германии похожая история. Эвфемизм «специальное имущество» для забалансового долга вызвало такое раздражение, что лингвисты выдвинули его в кандидаты на «худшее слово года» за то, что оно маскирует реальность долгового финансирования. А сам спор вокруг долгового тормоза и способов его обойти стал одной из причин, обрушивших правящую коалицию.

Проблема России не столько в том, что политики пытаются изобрести язык, который будет меньше беспокоить избирателей, а в том, что переописывать реальность власти никто не мешает — новояз не самокорректируется, а копится: одно слово тянет за собой следующее, «пауза» становится «сдержанностью», «спад» — «донастройкой», и весь словарь потихоньку отъезжает от того, что происходит на самом деле.

Что мне с этого?

Как ни называй в мониторинге движение цен — «изменением» или «коррекцией», покупатель в магазине платит ту сумму, что видит на ценнике, а она растет. «Сдержанность» не возвращает инвестиции, «донастройка» не запускает рост, «плановое охлаждение» не делает кредит дешевле. Экономике от нового словаря ни тепло ни холодно — меняется лишь то, как о ней позволено говорить.

Проблема в том, что система, которая наказывает за точное слово, рано или поздно принимается спорить и с точной цифрой. Общаясь между собой, чиновники также используют новояз. Но проблему, которую запрещено называть, невозможно и решать. А соответственно, повышается риск плохих решений со стороны государства. Поэтому у сторонних наблюдателей остается один довольно надежный индикатор: изобретение эвфемизмов это само по себе сигнал, что дело плохо. И чем мягче слово, тем хуже то, что за ним прячут.