Владимир Путин с самого начала войны приводит как один из главных признаков здоровья российской экономики рекордно низкий уровень безработицы. В последний раз он сделал это на совещании по экономике 15 апреля. О чем молчит Владимир Путин — так это о том, за счет чего достигнута эта цифра. Мы нашли прямую корреляцию между снижением уровня безработицы и числом погибших на войне.
Новые рекорды
По последним данным Росстата за февраль 2026 года, уровень безработицы в стране находился на новом историческом минимуме — 2,1%. Именно эти данные привел Путин в публичной части совещания по экономике 15 апреля.
«Уровень безработицы, даже несмотря на общую экономическую динамику, продолжает держаться на низком уровне. Это в том числе говорит о том, что наш рынок труда меняется. Получают развитие гибкие платформенные виды занятости», — сказал президент участникам совещания 15 апреля. Чего он не объяснил, так это того, что снижение доли безработных — результат войны. Анализ данных показывает связь между региональным снижением безработицы и числом смертей на фронте.
На самом деле такая низкая безработица — не предмет гордости, а головная боль и индикатор серьезных проблем. Впервые в своей современной истории российская экономика столкнулась с нехваткой и ограничениями по количеству рабочей силы, заявила глава Центробанка Эльвира Набиуллина на форуме Московской биржи спустя день после совещания у Путина. Нехватка рабочих рук (а не высокие темпы роста 2023–2024 годов) свидетельствует о постоянном перегреве экономики, отметила она.
Дефицит рабочей силы ведет к конкуренции за рабочие руки, росту зарплат без роста производительности труда и, как следствие, постоянному инфляционному давлению и ответному удержанию центробанком высокой ставки.
О причинах нехватки рабочей силы российские власти предпочитают не распространяться. А причина, по сути, одна — война.
На стороне спроса война — это рост военного производства, поддерживаемый бюджетными расходами, эмиграция 2022 года, которую мы оценивали в 650 тысяч человек, и постоянный поток уходящих на войну «контрактников», которых заманивает армия высокими бонусами. Экономист Янис Клюге, анализирующий набор контрактников в российскую армию, дает примерную оценку 30 тысяч в месяц в среднем за последние три года. Это около миллиона человек или примерно 1,5% трудового населения страны, которые формально считаются занятыми на работе в Министерстве обороны. Вместе с эмиграцией это почти 2,3% рабочей силы.
Если эмиграция из России сейчас, судя по всему, не растет, то армия продолжает изымать трудовые ресурсы. Причем если эмигранты могут вернуться в будущем хотя бы теоретически, то военные жертвы войны к труду не вернутся никогда.
Данные о погибших, собираемые «Русской Службой Би-би-си» и «Медиазоной», показывают — именно военные потери становятся главным источником напряжения на рынке труда, а снижение безработицы во многом объясняется именно потерями на фронте.
Мы уже показывали, что доля погибших на «специальной военной операции» прямо коррелирует с одним из показателей, свидетельствующим о материальном уровне жизни в регионе, — долей людей за чертой бедности. Но у числа погибших по регионам есть прямая корреляция и с другой цифрой, которой так гордится Владимир Путин, — сокращением числа безработных. Эту зависимость первым обнаружил экономист Николай Кульбака.
Когда мы считали корреляцию числа погибших и уровня бедности, из общей картины выбивались Москва и Северный Кавказ — политически чувствительные регионы, которые власти стараются держать в стороне от тягот войны за счет удаленных, бедных регионов востока страны с дефицитными бюджетами и большой долей нерусского населения. На этот раз при определении корреляции числа погибших с сокращением безработицы наблюдается такая же картина. Помимо Северного Кавказа и Москвы из выборки мы также исключили Чукотку, где в силу социально-экономических причин безработица всегда была низкой.
Очищенная от аномальных регионов выборка показывает еще большую зависимость (такую корреляцию — 0,7 — принято считать сильной в социальных науках).
Для еще более тонкого отсева мы исключили из выборки регионы с большой долей военного производства (там уровень потерь ниже тренда из-за повышенного спроса на мужские рабочие специальности) и бедные «национальные республики» востока страны, где набор в армию шел активнее, чем в целом по стране. Это увеличило корреляцию до 0.8.
Почему низкая безработица в России надолго
Такая низкая безработица, которую мы видим сегодня в России, — это не один шок, это четыре накладывающихся друг на друга процесса.
Первый — демографический. Еще в 2017 году демографы прогнозировали, что в 2014–2025 годах экономически активное население России может сократиться на 6–7 млн человек, а к 2050 году — на четверть, то есть на 23 млн. Это следствие провала рождаемости 1990-х: люди, не родившиеся в 1992–2002 годах, не вышли на рынок труда в 2012–2022-м.
Между декабрем 2021 и декабрем 2022 года число работающих в возрасте 25–29 лет сократилось более чем на 720 тысяч человек. Это когорта рожденных в 1993–1997 годах — самый провальный демографический период. Даже без войны они выходили бы на рынок труда в меньшем количестве.
К началу войны основные демографические показатели в России были такими:
- Медианный возраст населения вырос с 32,2 лет в 1990 году до 40,3 в 2025-м.
- Суммарный коэффициент рождаемости в 2024 году — 1,41 ребенка на женщину, ниже уровня воспроизводства 2,1.
- Убыль численности населения среди мужчин с 2022 по 2024 год составила 0,68% — вдвое выше, чем среди женщин (0,47%).
Из этих данных следует вывод, что безработица в России снижалась бы в любом случае — просто из-за структурного сжатия рабочей силы. Но война радикально ускорила и сместила по составу тенденцию сокращения рабочей силы: с рынка уходят не просто люди, а прежде всего трудоспособные мужчины 20–45 лет.
Второй — рыночный. За постсоветский период (1992–2023 годы) в России естественная убыль населения составила 16,8 млн человек, но благодаря миграционному приросту в 12,3 млн 73,6% этой убыли удалось компенсировать. Сейчас этот механизм дает сбой: если до пандемии в России было около 4,5 млн легальных трудовых мигрантов, то сейчас — уже 3–3,5 млн: мигранты из Центральной Азии уходят на другие рынки. К 2022 году безработица уперлась в естественное дно около 4,5–5%: дальше без роста производительности она не снижалась. Война стала тем шоком, который продавил пол.
Третий — у военных изъятий рабочей силы есть довольно сильное политэкономическое измерение. Армия функционирует как нерыночный механизм расчистки рынка труда, изымая с него людей не потому что экономика выросла, а потому, что государство предложило контракт там, где других вариантов не было. Рекорд занятости 2025 года — в значительной части некрологический показатель. Исчезновение структурной безработицы в депрессивных регионах — Тыве, Бурятии, Забайкалье — снимает источник социального недовольства именно там, где потенциальный социальный взрыв был бы сильнее всего. Рекорд занятости покупает политическое молчание периферии. Это не в чистом виде эффект второго порядка от текущего механизма пополнения численности воюющих с Украиной.
Четвертый процесс — отложенный. Число рождений в России с каждым годом будет снижаться на 3–5%, а медленный рост может начаться ориентировочно лишь после 2029–2030 годов, пишет демограф Салават Абылкаликов. При этом для стабилизации даже на критически низком уровне коэффициент суммарной рождаемости должен вырасти с нынешних 1,4 до 1,7–1,8. Без крупных затрат на семейную политику и в условиях общей нестабильности это практически невозможно. Дети, не родившиеся в 2022–2030 годах из-за гибели и отсутствия отцов, не выйдут на рынок труда в 2042–2050-м. Россия накапливает вторую демографическую яму поверх первой, заложенной в 1990-е. К 2040-м экономика столкнется с нехваткой рабочей силы с двух сторон одновременно: стареющее население будет давить на пенсионную систему снизу, а провал численности когорт, выходящих на рынок труда, не компенсирует выбывающих сверху.
Что мне с этого?
Война превратила дефицит рабочих рук в системную проблему. Решить ее лишь остановкой военных действий, видимо, уже невозможно — погибших не вернуть. Выход на прежний среднеисторический уровень безработицы 4%, по-видимому, невозможен либо без долговременного торможения экономики, сопровождающегося увольнениями, либо без увеличения завоза иностранной рабочей силы. В противном случае инфляционное давление и высокие ставки задержатся в России надолго. Продолжение войны будет только усиливать эту проблему, оставляя ее нерешенной минимум на поколение вперед.